Category: авиация

Category was added automatically. Read all entries about "авиация".

если осмелишься..., Покорми меня

Стажировка.



Перепощу интересный рассказ про стажировку в качестве руководителя полётами (РП). Здесь практически нет ошибок, за исключением некоторых неверных команд РЗП (руководителя зоны посадки). Чуть позже напишу и о своих буднях.

Взято отсюда: http://www.v3let.ru/component/content/article/11-glavnoemenu/506-kdp-1.html Автор - Юрий Филатов.

В рассказе реально воссоздана атмосфера полётов и обстановка на КДП в самое напряжённое время.
Вы можете взглянуть на работу Группы руководства полётами изнутри...
Но договоримся сразу! Не надо здесь смеяться по поводу того, что 6 самолётов идут по запасу, а они в Группе руководства полётами, дескать, уже запарились! Потешаться над этим могут только те, кто никогда не руководил! Четыре самолёта на посадочном курсе с удаления 23-24 км – это немало, уж поверьте! Не забывайте, что положение каждого из них РЗП должен оценить, а потом безошибочно и без паузы выдать информацию в эфир. А это не так просто! Любая ошибка, пусть даже исправленная вовремя, любая пауза начинает накалять атмосферу и нервировать экипажи. Насыщенность радиообмена, когда и вставить что-то нужное удаётся с трудом – тому свидетельство!
В 1ю лётную смену по сборам политработников руководит начальник АЦ (авиационного центра) подполковник Лушников Юрий Данилович. Во 2ю смену летает наш полк. РП – подполковник Струговщиков Анатолий Андреевич. Я подключён к нему стажёром. Эскадрильей руководить – допуск имею, надо осваивать руководство полком.
В 14.30 был в столовой. И тут вводная: отъезд на аэродром перенесли на 20 минут раньше. Наскоро проглатываю обед и к автобусу.
Вот и аэродром... Командир полка... Метеоролог... Штурман... Связь...
Принятие решения на разведку погоды...
Осмотр на машине ВПП, РД и ЦЗ вместе с Андреичем...
Инструктаж расчётов аварийных средств и наблюдающих...
Медосмотр... Интересно: предыдущая бессонная ночь скажется на моих параметрах?
На пульсе не сказалась – 68, а давление даже упало! Ещё живём...
Потом, пока идёт послеполётный разбор первой смены, мы со Струговщиковым поочерёдно выпускаем с пяток самолётов и вертолётов, из перелётчиков.
Спустился на метео. Тут заходит Юрий Данилович.
— Юрий Игоревич, ты сейчас выпускал Ан-26?
— Разве я?.. — пытаюсь припомнить.
— Как же так? Самолёт выпустил, Член Военного Совета на борту – и никто не знает! Диспетчеру-то не сообщил!
Есть такой подвид начальников – им лишь бы зацепиться! А делал ты или не причастен, это уже второе... Отдерёт только так! И в памяти у него отложится – он в чём-то, кажется, был когда-то виноват!
— Понятно... Это моя ошибка... Погодите, Юрий Данилович! Ан-26 выпускал не я!
— А кто?
— Анатолий Андреевич! Ну да! Он давал ему запуск, выруливание, взлёт!
А здесь и Струговщиков, лёгок на помине.
— Андреевич! Ты выпускал Ан-26?
— Да! А что?
— А диспетчеру чего не сообщил о взлёте? Член Военного Совета на борту!
— Не сказал по громкой? Да всё я передал! Чёрт! Сейчас прапору голову оторву!
Уходит в диспетчерскую с намерением осуществить свою угрозу.
Есть такой подвид подчинённых – чуть начальник в пореве допускает паузу, тут же сматывает удочки! А виноват ты или нет, это уже дело десятое... Вроде как проехали и второй раз за одно и то же драть не станут! И в памяти у начальства не отложится, что он в чём-то был виноват!
— Как всегда, спросить не с кого! — в сердцах проговаривает Лушников, глядя в след подполковнику.
— Юрий Данилович, какие проблемы? — говорю я. — Пока полётов нет, прослушайте запись на магнитофоне переговоров по ГГС! И сразу виновники отыщутся! Правда, кое-кто уже будет без головы... Ну ничего, если прапорщик погибнет без вины виноватым, мы ему памятник перед КДП установим! Как жертве тоталитарного режима Руководителей полётов – начальников дежурных смен!..
...Начались полёты. Я, как сказано, проходил стажировку. Давал команду на запуски двигателей, разрешал взлёты и посадки, руководил своими помощниками – РБЗ и РЗП. Та же работа руководителя полётами, но без полноты ответственности и под контролем опытного офицера ГРП.
— Запроси у 943го погоду, — посоветовал Струговщиков.
По моему запросу замкомэска 2й аэ стал передавать метеоусловия. Но так тихо, что едва-едва слышно!
— Что он там говорит? — силится понять Анатолий Андреевич.
— А чёрт его знает!
Переспрашиваю. Тот же эффект. Пока из 1й кабины лётчик сообщение не продублировал.
После посадки этого экипажа я посоветовал 943му выбросить его ларинги!
Продолжаем полёты. Летаем СМУ. Но видимость неважнецкая. Лётчики 3го класса пока не летают, ждут улучшения погоды.
На КДП появляется командир полка. Я понимаю его хлопоты, ему важно, чтобы слетали все. Но погода...
Хотя полковник Браташов Н.Ю. формально не имеет права давать команды и запросы в эфир (т.к. не входит в ГРП, пусть даже ты трижды командир полка!), он наклоняется к микрофону через моё плечо и нажимает тангенту передатчика:
— 307й, как погода сейчас? Можно выпускать третьеклассников?
— Можно, — отвечает начальник ВОТП Полянский, зная, что от него хочет услышать Браташов. — Видимость 6 километров.
Вот и надейся на доразведку таких «чего изволите»!
— Ясно? — с победным видом спрашивает полкач нас со Струговщиковым. — Запросятся 655й и 651й, давайте запуск! Я – здесь!
Типа того, что, если вас заклинет, я на все руки мастер и недалеко, тут же примчусь и стану вам помогать! А если что случится – тем хуже для вас, отвечать, даже за действия по моим советам, всё равно будете сами!
После этого полковник скрывается за дверью.
На фиг ты нам нужен!
Смотрю на Струговщикова, жду его решения – ведь реально видимость менее 6 километров, а я на этой смене только стажёр. За всё отвечаю не я, а он! Блеск! Всю жизнь бы так руководил – чтоб ни за что не отвечать!
— Я, конечно, его понимаю! Кто нас поймёт? — говорит тихо Анатолий Андреевич, всматриваясь за окно на ориентиры, чтобы оценить реальную видимость. Видимость из-за дымки фактически была явно менее 6 км...
— 655й, запуск?
— Ммм? — спрашиваю «шефа», попутно отыскивая позывной, а затем значок этого пилотяги в плановой таблице.
— Пусть запускает! — вздыхает Струговщиков. — Все разговоры на КДП пишутся на плёнку. Маг записал указания командира полка!
— Запуск, 655й!
— Выполняю!
Возле значка аккуратненько вывожу вертикальную черту (запускает), которая после взлёта превратится в большую букву «Р» (работает), а после посадки – в букву «В» (выполнил). Если экипаж придётся зарулить (по погодным условиям, например), то вертикальная палочка послужит основой для буквы «Н» (не летал)...
— 651й, запуск?
— Через три минуты, 651й! — ещё одна вертикальная чёрточка в плановичке.
— Понял, через три!
— Вот, Юрий Игоревич, так всегда! — в сердцах говорит Анатолий Андреевич. — Советчиков со стороны – пруд пруди! Но как только что-то случится – они все умоют руки, а на допросе в прокуратуре ты будешь один! Поэтому запомни: что бы тебе ни говорили – решать тебе! Потому как и отвечать только тебе! Принял решение – держись за него, в худших условиях, чем спланировано, лётчиков не выпускай! Не нравится кому – «На, садись, товарищ полковник, сам и руководи!»
Проходит время. И 655й взлетает.
А через три минуты перед полосой 651й. Светофором даю ему разрешение выруливать на ВПП. Сзади возникает Браташов.
Тут диспетчер по ГГС сообщает, что вертолётчикам, летающим на соседней точке, прикрывают полёты – к ним подходит туман. А наш синоптик подсовывает Струговщикову на подпись Шторм-предупреждение.
— Пусть 651й взлетает! — даёт сзади указание полкач, пока я кошу глазами на то, что понаписали нам метеобоги.
Они, кстати, этой бумагой с широкой красной полосой по диагонали сняли с себя всякую ответственность за то, что по туману произойдёт на нашей точке дальше. А Браташов добавляет:
— И больше никому не давайте запуски!
Будто без этого указания мы со Струговщиковым только и мечтали выпустить в полёт всех, кто только ни запросит у нас запуск!


(Типичный зал группы руководства)

Скажу честно: мне так не хотелось выпускать в полёт этого 651го! Особенно в свете сообщения диспетчера. Смотрю на Анатолия Андреевича. Он прикрывает глаза и кивает.
Разрешаю взлёт... Глазами сопровождаю взлетающий Су-17.
На КДП появляется диспетчер:
— Товарищ полковник, к нам идёт группа из Дубно по запасному! У них туман, сесть не смогли!
— Что ты... кричишь! — Командир полка исчезает с диспетчером за дверью.
И спустя минуту появляется снова:
— К нам направлена шестёрка Су-24 по запасу! — и передаёт список позывных этой группы на бумажке. — Всех наших сажать!
А как их посадишь, если двое только-только взлетели! Топлива по самый верх! Всего наших в воздухе семь самолётов! Начали заводить на посадку. И пошла пертурбация! Все мы, вся ГРП в поте лица, кого можем, сходу заводим, сажаем, разводим... Пока группа «сухих» с Дубно не подошла...
Так! Пять наших экипажей осталось в воздухе...
Три...
Уже два... Когда первые гости выходят на связь на первом канале...
Вот когда началась настоящая работа!
Руководитель ближней зоны (РБЗ) капитан Жутенко запарился. Но, чертяка, работает! Подключаюсь я. Даю экипажам перелётчиков условия для захода на посадку: погоду над точкой (нижний край облачности, видимость), посадочный курс, давление на уровне ВПП, снижаю до эшелона перехода с тем, чтобы экипаж перевёл шкалу высотомеров на наш стандарт.
Умудряюсь и 655го посадить! Но 651й только запросился из зоны в круг. Как он нам не в дугу! Как хорошо было бы, если б я его не выпустил, а зарулил! Однако первые Су-24е уже на посадочном! РЗП тоже пашет (посадочный курс – это его епархия), и он выдаёт каждому экипажу информацию по удалению и положению относительно глиссады снижения – тут зевать нельзя. И ошибиться нельзя – ни в позывном, ни в инфо. И думать долго – что сказать? – возбраняется: паузы в радиообмене нервируют экипажи, заставляют сомневаться в правильности своих действий. Да и чуть задумался – пошёл радиообмен другого экипажа, который потребует инфо для контроля уже о своём местоположении.
Слева от меня сидит Струговщиков. Сзади стоит Браташов. Через полминуты появляется и командир дивизии полковник Чава Н.Н. Отдаю им всем должное – несмотря на то, что начальство и стояло сзади, но не мешало, не давило своим авторитетом. Хотя... Зная Браташова, можно с уверенностью сказать, что он бы обязательно влез со своими советами. Но присутствие Чавы не давало ему такой возможности! Комдив молчит, значит и ты, командир полка, не лезь!
— 370й, дальний, к посадке готов! — доложил первый пришелец на перелётном канале.
Я в эфир:
— 370му, посадка! Для группы: ветер справа под 90, 2-3 метра <в секунду>!
— Понял.
Веду снижающийся бомбардировщик взглядом... Готов в случае чего подсказать, помочь с посадкой...
Вдруг тревожный звонок на всё КДП и красный транспарант: «ШАССИ НЕ ВЫПУЩЕНО!» от наблюдающего за самолётами, заходящими на посадку.
— Шасси!.. — шумит сзади Браташов.
«Знаю! Не нагнетай!»
— 370й, на второй круг! — командую в эфир. — Выводите обороты! И на второй круг! Запрещаю посадку! Шасси не убирать!
— Следи за ним! — тихо говорит комдив.
«Да слежу!»
Самолёт почти с высоты выравнивания, набирая скорость, плавно переводится экипажем в набор высоты.
Наблюдающий по ГГС:
— У них основные стойки на замках не стоят!
Когда набор стал устойчивый, говорю в эфир:
— 370й, в наборе проверьте выпуск шасси, крыла, механизации!
— ...Всё у нас выпущено! — докладывает экипаж.
— Понял вас! Убирайте шасси, по высоте – механизацию! Круг полётов правый! Заход на посадку двумя <разворотами> на 180! Набирайте 600 <метров>!
— 370й понял, 600!
Я тут же командую на стартовом канале нашему:
— 651й, вам набор полторы тысячи! Заход на посадку двумя на 180! У нас шестёрка по запасу заходит на первом <канале >.
— Понял, полторы!
— 370й, остаток?
— Тысяча триста, 370й!
Не густо... Для самолёта с двумя движками...
— 371й, подходите к дальнему. Шасси, крыло, механизация! Горизонт!.. — командует руководитель зоны посадки.
— 250...
И через пяток секунд:
— 371й, дальний, к посадке готов!
— 371му посадка!
— Понял!
Слежу и за этим, заходящим на посадку, бортом гостей. А сам размышляю над тем, почему при выпущенных шасси, наблюдающий отреагировал, что стойки не стоят на замках?..
— 375й, на посадочном шасси, крыло, механизацию выпустил, 1200!
— 375й, удаление 22, на курсе! Снижение! — командует руководитель зоны посадки.
— Понял!
...И именно основные... После чего пришлось борт угонять на второй круг...
Тут до меня дошло! Ну да! Кто-то рассказывал: есть такие самолёты! Да другого просто быть не может! Поэтому...
Нажимаю кнопку громкой связи и говорю:
— Наблюдающий! У самолётов гостей только одна лампочка внешней сигнализации шасси на передней стойке! На основных их – нет! Если она горит, значит, все стойки у них вышли! Ясно? Не ищите, как на наших Су-17, все три лампочки!
— Наблюдающий понял! Тогда у этого всё выпущено!
— 370й, выполняю первый, 600!
— Выполняйте, 370й, — разрешает РБЗ.
— 372й, 550!
— 372й, удаление 10, правее 30, выше 60!
Самолёт 371го плавно приземляется у посадочных знаков.
— Диспетчер, — информирую по громкой связи, — посадка 371го!
Диспетчер промолчал. Ну и хрен с тобой! Для глухих дважды обедню не служат!
Даю команду инженерам:
— ПУ ИАС! К нам садятся шесть Су-24 по запасу! Обеспечьте приём на ЦЗ!
— Старший инженер полётов понял!
— 378й, на посадочном шасси, крыло, механизацию выпустил, 1200!
— Удаление 23, на курсе! Выше 70! Снижение! — командует помощник в зоне посадки безадресно.
— Понял!
— Посадка, — говорю на КДП для РЗП. — Кому вы сейчас дали снижение? Поэтому все информационные команды только через позывной!
— Я без паузы! — пытается оправдаться капитан.
— Только через позывной! Самолётов на посадочном много! Ещё не хватает, чтобы кто-то воспринял команду, которая дана не ему!
— Но я...
— Не рассуждать! Принять к исполнению! Безадресные информационные команды правилами ведения радиообмена не предусмотрены! Исключение – самолёт после дальнего!..
— Понято, Юрий Игоревич!
— 370й, траверз.
— Подтверждаю! — откликается Жутенко.
— 375й, 600!
— 375й, удаление 12, на курсе, на глиссаде! Режим!
— 372й, 300.
— 372й, удаление 7, на курсе, ниже полсотни.
— 651й, траверз, полторы!
— 651й, второй <разворот> на удалении 25, — это квитанция ближней зоны.
— Понял.
— 370й выполняю второй, 600.
— 370й, разворот на посадочный через... через 10 секунд! — даёт команду РБЗ.
— 372й, подходите к дальнему, ниже глиссады, горизонт! — встряёт РЗП. — Проверьте выпуск шасси, крыла, механизации!
— 240...
— Горизонт, 372й! — это в эфир. А мне РЗП, полуобернувшись, громко говорит: — У него метров 200!
— Да вижу! — отвечаю, визуально наблюдая борт чужих через окошко.
— 370й, понял, через десять...
— 372й, дальний, к посадке готов!
— 372му посадка! — решил пока не нервировать подсказками экипаж, полагая, что лётчик и штурман сами исправят низкую глиссаду подтягиванием.
— Понял!
РБЗ к РЗП (между собой):
— 370й выходит на посадочный на удаление 16!
— Принял... 370го!
Ни хрена не исправляют! Так и до полосы плюхнуться недолго!
— Ниже глиссады, 372й! — подсказываю. — На оборотах!
— 375й, 300!
— 375й, удаление шесть, левее 20, на глиссаде! 378й, удаление 13, на курсе, ниже полсотни! Уменьшайте вертикальную!
— 600.
— 377й, на посадочном шасси, крыло, механизацию выпустил, 1200!
Я говорю громко на КДП (чтобы не сработали со мной встык и не забили мои команды):
— Так, тихо! — и в эфир с интонацией: — 372й, далеко снижаетесь, на оборотах! На оборотах! — Потом своим помощникам: — Продолжаем!
— 377й, удаление 23, на курсе. Режим!
— 370й, на посадочном, шасси, крыло, механизацию выпустил, 600!
— 370й... удаление 16, на курсе, режим с дальности 12!
— Понял.
— 651й, выполняю второй, полторы!
РБЗ капитан Жутенко во время передачи отбивает пеленг на экране локатора на докладывающий экипаж (ну, чтобы не попутать) и командует на стартовом канале:
— 651му разворот на посадочный!
— Понял, 651й.
Я по ГГС:
— Диспетчер, посадка 372го!
И опять молчок от диспетчера. Да чёрт с тобой! Я потом с тобой разберусь!
— 375й, подходите к дальнему, шасси, крыло, механизация!
— 375й, дальний, к посадке готов!
— 375му посадка! Для группы: ветер справа под 90, 2-3 метра <в секунду>...
— Понял.
РБЗ – РЗП:
— 651й выходит на посадочный на удаление 25 на стартовом!
— Вижу, управляю!
— 370й, 300!
— 370й, удаление 6, на курсе, на глиссаде...

...Когда я усадил всю группу пришельцев с Дубно и нашего 651го, на КДП стало тихо. Руководители ближней зоны и зоны посадки расслаблено откинулись на спинки кресел. Молодцы ребята, хорошо сработали!
— Все на земле! — обернулся я к комдиву и командиру полка и посмотрел между ними – пусть каждый думает, что я докладываю именно ему!
— Товарищ командир, — обратился Браташов к Чаве. — Ну что, я полёты закрываю! Влажность растёт, запасных <аэродромов> всё меньше! Синоптики говорят, что подходит туман! Вон, РП Шторм-предупреждение выписали!
— Конечно, закрывай! — усмехается Николай Николаевич, глядя попеременно на нас со Струговщиковым. — Меня на сегодня он не запланировал и хочет летать!..
Потом, собираясь уходить, говорит:
— А что, Струговщиков! Стажёр у тебя сегодня молодец! В такой сложной обстановке с пришедшими по запасу самолётами и справился! Ни одной ошибки не допустил! Руководил спокойно, уверенно! Всех видел, всеми управлял. Особенность конструкции Су-24 вспомнил по внешней сигнализации шасси! Ещё и помощников регулировал!
Я скромно улыбнулся:
— Спасибо, товарищ полковник! Стараемся!
Комдив обращается к Анатолию Андреевичу:
— Ты остаёшься дежурить сегодня?
— Так точно!
— Ну, давай!
Пожал ему руку (только ему) и ушёл.
«А не очень-то и хотелось!» — решаю я, закрывая соответствующими надписями плановую таблицу и давая её на подпись Струговщикову. Затем оформляю Журнал РП...
Вспомнил только что провёрнутую карусель и подумал:
«Да, кутерьма была! И всё-таки я справился! Даже комдив похвалил! И Андреич мне не помогал!»
Память услужливо восстанавливала картину прошедших событий, радиообмена экипажей, моих команд в эфир и того, что творилось на КДП.
Я усмехнулся, вспомнив реакцию полковника Браташова на не к месту появившегося в самое горячее время диспетчера.
— Товарищ подполковник, — сунулся прапорщик к Струговщикову после первых посадок гостей. — Кто сейчас сел? Я прослушал по ГГС!
— Иди сюда! — грозно потянул за собой диспетчера полковник Браташов.
И, выведя его из зала управления на лестницу, пригрозил:
— Если кто ещё сейчас сунется к руководителю полётами в этой обстановке, арестую немедленно! Ты меня понял?
— Так точно!
— Вот понял сам и другим передай! Слушать внимательно громкую <связь>! И не соваться со своими дурацкими вопросами во время запарки! Когда у всей ГРП уже мозги кипят! Потом выяснишь! Какая разница – на минуту раньше или на минуту позже сел экипаж, чтобы передать по диспетчерской линии?
И я подумал: в этой ситуации Николай Юрьевич всё сказал правильно...

За какую зарплату вы хотели бы послужить в Группе руководства?

до 20000 руб
0(0.0%)
до 40000 руб
0(0.0%)
до 80000 руб
0(0.0%)
до 100000 руб
1(33.3%)
Да ну его нафик!
2(66.7%)
если осмелишься..., Покорми меня

"Плац"-3


(Это именно та стоянка)

Холодно. Ноги онемели до колен. Да и теплопроводность бетонных плит намного выше, чем того же асфальта. В стопы наши бетон дышит льдом. Озноб начинает колотить не по-детски.
Маршируем эскадрильями по рулёжкам для проверки индивидуальной строевой подготовки, распускаясь по одному… Хотя бы ногами постучим. Нас, управление полка, проверяет, конечно же, Сам. Осмотр. Стоим шеренгами, вынув из карманов удостоверения, платки, расчёски, жетоны с личными номерами (обычно они хранятся в удостоверении, как и тревожные деньги). Но генерал не спешит. Наклонившись папахой, он вдруг приподнимает штанину у первого попавшегося офицера. Затем – раскрывает ворот шинели, срывает шарф…
– Тааак! А это что за раздолбай?! – подзывает он начальника штаба. – Всем снять правый ботинок и расстегнуть шинели!
Занимательная и своевременная команда, не правда ли? А просто у «раздолбая» на ноге – оранжевые вязаные носки. Видимо, ни чёрных, ни зелёных не нашлось. А под кителем и белой рубашкой – синий свитер, конечно же, неуставной (свитера в авиации выдавались только лётчикам и техникам, и были они светло-кофейного цвета, почти как детская неожиданность. Но и носить их можно было только под комбинезоном и курткой, на полётах или подготовке к ним).
Закоченевшими пальцами пытаемся развязать примёрзшие шнурки. Удаётся не всем. Некоторые прижимают носок правого ботинка каблуком левого, вытаскивая с хрустом стопу. Скукоженными пальцами расстёгиваем шинели. Сразу становится очень радостно и хорошо. Ледяной ветер накидывается на нас, как изголодавшийся маньяк – на запозднившуюся школьницу. Хорошо, что свитер у меня – белый, без воротника, под рубашкой почти незаметный (я всё же немножечко эстет).
Стоим, как балерины у станка, с вытянутой правой ногой, словно готовясь всем управлением синхронно проделать гранд-батман. Не сказать, что и правой ноге стало теплее. Особенно – тем, кто не допёр вторые носки надеть. Кошу взором: примерно треть носков – синие, коричневые, встречаются даже и разноцветные, как в июне на лугу. Генерал вовсе не спешит, придирчиво осматривает каждого, и, узрев безобразие, оборачивается к сопровождающему его полковнику из свиты: - А вы – записывайте, записывайте! Наш начштаба идёт за полковником, и тот же список себе дублирует. (Все фамилии нарушителей позже войдут в итоговый акт проверки, со всеми вытекающими. Но уже и так ясно, что тринадцатой зарплаты им не видать).
Холодно. Рук уже не чувствую тоже. Они стали странного багрового оттенка, и будто подёрнуты инеем… Хорошо – ног не ощущаю вообще, а то бы правая затекла на весу. Список у полковника всё ширится. Видимо, главная задача этой комиссии: максимально сэкономить Родине деньжат. Ну, сами представьте: пахал мужик весь год, как вол, без выходных и лётных происшествий, летал полёты дневные и ночные или их обслуживал, по командировкам мотался, заслужил, может, и благодарность от начальства – а теперь за не тот носок или вшивник будет лишён новогодней радости, порядка двухсот рублей с лишним… И запишут ему в личное дело взыскание от Какойтого, и будет оно висеть ещё минимум год, и будет лишён он и квартальных премий, а самое гнусное, – такое взыскание может снять только сам зам. МО, или кто рангом повыше, то есть, министр обороны. Подаст, конечно, через год командир в Москву рапорт о снятии взысканий – но успеет ли он обернуться, да и снимут ли? Тогда и следующей «тринадцатой» – ариведерчи. Это какая же сумма будет, если на всех нарушителей умножить?..
Пронесло меня (не в том смысле, что вы подумали), слава предусмотрительности. Не узрел генерал, как ни вглядывался. Зато я заметил, что из ярко-алых ноздрей у него начинает лить. Тоже не жарко, бедному. И новый порыв ветра донёс до моего примороженного носа чарующе-свежий аромат коньяка. В салоне по пути разговелся, значит... И накатил неплохо так, судя по густому амбре, грамм не меньше четырёхсот. Ну да, quod licet Iovis...* Вот почему он мороза не чует!
Наконец, команда: обуться и застегнуться. С трудом запихиваем опухшие ноги в сморщившиеся выстуженные ботинки. Они радостно встречают нас могильной стужей. Скрюченными распухшими пальцами пытаемся воткнуть пуговицы в петли... Генерал выпрыгивает перед строем. Папаха к его голове уже примёрзла, опушилась инеем, брови и подбородок – в изморози тоже. Окинул нас долгим взглядом.
- Я много лет служу. Почти с войны. Но такооого!.. – (ну, это обычная у них присказка. Сейчас похвалит, значить).
- Даже в самом гадком мотострелковом полку нет такого бардака! Чтобы офицеры на смотр приходили в разных ботинках с не менее разными носками! И надевали на себя разные там вшивники, как проститутки в Нарьян-Маре! - Под носом у генерала висит зябкая капля, но он не замечает. – Вам для чего зарплаты платят?! Чтоб вы водку пьянствовали или баб своих наряжали? - Генерал по-ленински простирает к нам руку, только вместо кепки мы видим фигу в чёрной хромовой перчатке. – А вот шиш! Получил деньги – иди в военторг и купи себе, чего надо! И не говорите мне, что там чего надо – нет! - Ещё энергичный взмах. Капля падает на генеральскую грудь и тут же замерзает мутным потёком. – Чаще вас проверять надо! А драть – ещё чаще! - Генерал расходится не на шутку. Вторая капля летит чуть левее. Старательный полковник, зажав под мышкой кондуит, платочком белоснежным пытается стереть сопли с генеральских грудей. Генерал его отталкивает, распалясь: - Я даже не буду проверять строевую индивидуально! Где командир?! (Командир подходит, немного боком).
- Командуйте общее построение с прохождением! Но я вам гарантирую, что офицеры в разных носках хорошо ходить – не могут!
Обиженный на нас, генерал круто разворачивается через левое плечо, и скачет на стоянку.
Следом семенит полковник, маша нам платочком прощально, всё ещё зажатым в руке…
Строимся опять и ковыляем за ними, ожесточённо топая брёвнами ног в бетонные плиты. Не отогреваются ноги. И ветер, гад, не стихает. Взмётывает полы заиндевевших шинелей, лижет раскалёнными щупальцами спину и грудь.
Не чувствую уже вообще ничего. Так, наверное, и жил Буратино – с деревянным негнущимся телом. Понимаю, отчего Мальвина так и не сумела завести его ласкою... Тут и погода, видимо, всецело разделяя генеральский гнев, решила нас доконать. Сбылся, так не вовремя, Андрюшеньки-друженьки прогноз. С низко опустившихся туч запорошил-завьюжил колючий, противный, секущий снег-крупка. Становится вообще всё безразлично и пофигу. Далёкое несбыточное тепло кажется сказкой.
Строимся полком с батальонами обеспечения. Пурга усиливается вместе с ветром. Снег летит уже не отвесно, а почти параллельно бетону. Оркестр напротив весь запорошен, только трубы выблескивают, будто подмигивая обречённо.
- К торжественному маршу! Поротно! Дистанция тридцать метров!... Управление – прямо, остальные - напрааа-вооо! – командира почти не слушно за свистом и шорохом снега.
Мы – на правом фланге, поэтому нам идти до комиссии меньше. Вяло топаем в бетон на месте, дожидаясь…
- Шагооом – марш!!
Оркестр браво начинает играть откуда-то из-под снега. По-слышимому, экспрессионисткую монодраму «Erwartung» Шёнберга (додекафония страха, отчаяния и растерянности). Никогда бы не подумал, что они её знают.
Тронулись. Впереди – знамёнщики; командир, начштаба и замы – за ними, и сразу после – мы. Как ни стараюсь – не бегут мурашки по ногам. Задубели, блин. Колени не согнуть. Поэтому не получится удара.
Проходим, стараясь из всего, что ещё осталось в ягодицах пороховницах. Впрочем, ни мы комиссию, ни она нас за разыгравшейся вьюгой не видим. Слышны лишь резкие выкрики из белой пелены: - Отвратительно! У меня гуси дома ходят лучше!
Машинально задумываюсь, где же это у него в Москве по дому расхаживают гуси… Соображаю: это он про дачу говорит, не иначе.
Строимся вновь, уже все облепленные белой коркой. Может, отменят прохождение с песней?.. Ага, конечно… Трогаемся, запевая: «Путь далёк у нас с тобою»… Встречный ветер свищет, подпевая, снег набивается в рот, видимость - метров пять, - а мы идём. И поём. Этот стон у нас песней зовётся. Губы слипаются на морозе, открывать их приходится вместе с кожей. Стараемся, но толку из этого – шиш.
Возвращаемся на места. Из метели отрывочные возгласы: - Такого…! Никогда!... Позор! Стыдно! …Ждение - двойка! …Есня – двойка! Видимо, сообразив, что их никто не слышит, - возгласы приближаются.
Из мглы появляется, весь уже в образе снеговика, с залепленным снегом лицом, на котором из носа свисают уже сосульки, генерал.
- ...Чаю пересдачу! По окончании итоговой проверки! Готовьтесь!
Мы мысленно стонем. Это значит – после всей тряхомудии с итоговой: марксистко-ленинской, ночной тревоги, стрельб, контрольных полётов, проверок физической и химической подготовки – нас опять ждёт смотр, для исправления оценки.
Но иначе никак. Двойку, конечно, генерал нам не поставит: это несмываемая какашка не только на нашем гвардейском полку, но и на всех ВВС, ему первому Министр за такое навтыкает, а вот тройку – запросто. А что такое – «тройка»? Ровным счётом ничего, кроме: во всём обозримом будущем наш полк станет притчей во языцех на всех совещаниях. Комиссии будут приезжать к нам по два раза в месяц, проверяя устранение недостатков, чем парализуют абсолютно любую работу. Соответственно, в несколько раз чаще начнут происходить: внезапные тревоги, учения, и не только – командно-штабные, на картах, а возможно, и с перебазированием на запасной аэродром (не знаете, что это такое? лучше и не знать!), выводы из-под удара, контрольные стрельбы на полигоне, зачёты, строевые смотры, et cetera… Не говоря о ещё одной мелочи: ВЕСЬ личный состав прощается со ВСЕМИ премиями и тринадцатыми зарплатами. До следующей проверки – точно.
Всё это, конечно, нашему нежно любимому Какойтому ровно по барабану. Он – пехота до мозга костей, и не может понять: почему, блин, в метель, мороз и пургу мы не смогли спеть, как Краснознамённый ансамбль песни и пляски Советской Армии имени Моисеева (не того Моисеева, о котором вы все подумали)? Почему, промёрзнув насквозь, мы не промаршировали, как Отдельный Кремлевский полк КГБ СССР? Будь на его месте любой чин из ВВС – обязательно сократил бы смотр. Но, поскольку наш полк на прошлой проверке стал в округе лучшим – нам и задвинули сего генерала для приведение в равновесие зыбких рейтинговых весов. Если проще – чтобы он с комиссией говна накопал.
Всё это думает мой отмёрзший ум сквозь посвисты ветра и генеральские вопли.
Но вот генерал подходит ближе к командиру, сердито смахивает сосулю из-под носа, и широким жестом обводит весь аэродром, с ВПП, рулёжками, стоянками, заправками, отбойниками, ТЭЧ, КДП, складами и стартовым домиком: - Для чего наша Родина построила вам такой шикарный плац?! Да чтобы вы ходить на нём учились, днём и ночью! Не покладая ног! У меня в молодости такого плаца и не мечталось! Я с таким плацем уже бы не замом, а министром обороны был!

Командир молчит. Я знаю, почему. Всего два года назад часть полка вернулась из Афгана, потеряв там двух лётчиков. Полк уже несколько лет – один из лучших в армии. В отличие от «пилотажников», как снисходительно называли мы «придворный» Кубинский полк, вечно красующийся на пилотажных шоу, наш полк реально был боевым, прикрывавшим Москву с запада… Потому что мы действительно не «покладали» и рук и ног, организовывая, проводя и обеспечивая полёты в две смены, четыре (!) дня в неделю (кто хоть немного разбирается в авиации - поймёт, чего это стоило). Максимум - с одним выходным в воскресенье. Если повезёт. И ходили мы реально хорошо. Но не окоченевшими кочерыжками. Просто кто-то наверху решил наш полк немножечко опустить, и подсунул его на проверку именно пехоте. Но мы справимся. Не впервой.

P.S. За итоговую проверку и контрольный строевой смотр тогда наш полк получил твёрдую «четвёрку». Но через два года его расформировали. Начинался плановый развал Союза. Но это уже совсем другая история...

*- что позволено Юпитеру...

Вот ещё фото:


(Наше РСП)


(Наша ВПП)


(Бывший наш ангар)


(Аэродромное КПП)


(Разрушенный капонир)

если осмелишься..., Покорми меня

"Плац"-2


(Это наш КДП, вид со стоянки прилетающих)

Обычно итоговые проверки нам проводил штаб ВВС Воздушной Армии или, на худой конец, - округа. В авиации отношение ко многому несколько иное, чем, скажем, в пехоте. Если для пехотинца умение маршировать – единственный способ выжить на поле боя и победить врага, то в ВВС к этому относились проще, хотя и маршировать умели зачастую не хуже.
Вдруг, - внезапный, как всегда, звонок из Москвы прямо накануне. Проверять нас, оказывается, летит заместитель Министра Обороны, генерал-полковник (фамилию не помню, хоть убейте. Ну, пусть так и будет: Какой-то). Что важно – сухопутчик. Но и это не самое страшное. Смотреть он будет нас в парадной форме. (Тут и сел старик…)
Для непосвящённых – поясню. Парадная шинель, нежно-серо-голубого цвета, валялась из очень плотной шерсти и весила за 4 кило, примерно в два раза тяжелее повседневной. Если сдаться врагу даже в серой шинели было делом невозможным (она шилась так, чтобы рука понималась только для отдания чести, не выше), то в шинели парадной можно было просто на врага переть танком: она, по всеобщему мнению, не простреливалась. А ещё парадная форма вместо сапог предусматривала туфли или ботинки хромовые. Но, поскольку выдавались только ботинки без меха – зимой нужно было или покупать утеплённые форменные (редкость была в военторге), либо – надевать похожие полусапожки, которых тоже тогда – днём с огнём. И чёрные перчатки в то время были дефицитом. Выдавались они только лётчикам, но без меха: чтобы не скользили пальцы в полёте, остальным - только белые лёгкие, но зимой в них немного некомфортно. Приходилось изыскивать, где только можно. Также нужен ремень парадный, золотом прошитый и шарфик белый шёлковый.
Итак – конец ноября. Смоленская область. Накануне было всего -7º, но – закон подлости ещё никто не отменял, и, помимо навалившего снега, ночью природа решила комиссии помочь. И помогла ровно до -18º, что для местного ноября – не совсем норма. Грустное солнце подсматривает из-за слоисто-дождевых облаков. Высота нижнего края – метров 300. Посадочный минимум у командира «Ту-154», как диспетчер доложил - 150х1500. Обледенение есть, конечно, но слои пока тощие. Значит - прилетит, блин…
Ровно в восемь пятнадцать, с командирским зазором в полчаса, полк и батальоны обеспечения уже строились на плацу. Но не на том, что вы подумали. Если для построений и смотров внутренних у нас был маленький плац перед учебным корпусом, то для строевых смотров извне в нашем распоряжении была цельная полоса длиной 2 километра 600 метров и шириной 40 метров, плюс стоянки и рулёжки (конечно, полёты соседнего полка перенесли из-за смотра). Смотр начинался обычно на стоянке прилетающих, поскольку размеры её позволяли прогуливать там и слонов (на ней легко становились три Ил-76, не считая прочей перелетающей мелочи). В стороне разгружается из «Урала» гарнизонный оркестр соседнего отдельного разведывательного полка, диск-жокеи наши славные, а ласково – «жмур-команда». Знамённая группа с зачехлённым пока знаменем ждёт вместе с караулом неподалёку.
Поскольку борт из Москвы задерживался, командир решил провести маленький осмотр. Перчатки были у всех, но у половины – вязаные, или даже вовсе коричневые. Проверяй нас ВВСники – ничего страшного, просто хорошие перчатки передали бы стоящим по периметру строя, а остальные – внутрь, авось, и «не заметили» бы. С пехотинцами такие детские шалости не прокатывали. Нарушение формы одежды для них означало примерно то же, что и измена Родине, и оправданий этому не существовало. Поэтому решение было принято архимудрое: с началом смотра, перчатки – всем снять.
Девять ноль-ноль. Борта нет. Стройные когорты смешались, начинается притопывание подмёрзшими ногами, в задних рядах потихоньку курят в кулаки. Командир погнал уазик на КДП. Шофёр вернулся от диспетчера. Минутная заминка. Замы и комэски торопятся в строй. – Стааановись! Смирноооо!...
- Борт уже рулит, поэтому – проведём прохождение, чтобы не отморозить всё, что нельзя.
«Рулит» – это значит, что салон главкома ВВС перед взлёткой, и идти ему к нам из Кубинки ещё минут 30, в лучшем случае.
Оркестр немного нервно начинает играть. Поднялся утренний ветерок, 2-3 метра. (Аэродромы, вообще – как номера-люкс для любых загулявших ветров. Ровная открытая площадка, лесополос близко нет, возвышенностей обычно – тоже. Поэтому, если в ближайшем городке царит штиль – на аэродроме ветер может и шапки срывать). Делаем прохождения. Старательно топаем, чтобы подогреться. Второй проход – с песней. Вы пробовали петь на ходу при минус 16 (чуть потеплело к тому времени, но как-то неощутимо)?
Прошли. Получили замечания. Полдесятого. Опять уазик мчит к КДП. Новые славные вести: борт только взлетел – кто-то из свиты Какойты задержался. Командир с замами совещаются. Проблема в том, что согреть нас негде. До ближайшего здания, кроме диспетчерской – минут пятнадцать ходьбы. Перекурили. Начинаем чувствовать лёгкое потрясывание организмов. Стоять нельзя. Поэтому проходим маршем ещё. И ещё… Теплее не становится. Даже как-то наоборот. Сейчас бы грамм по 50, а лучше по 100. Спирта в полку всегда было вдоволь: у разведчиков он используется в системах охлаждения прицелов, и соседи «Шпагой» с нами делились. Разумеется, за бартер. Но, во-первых – где спирт, а где - мы. И, во-вторых: Какойто может не понять выхлопов при личном контакте. Так что – проход за проходом, без перерыва.
Десять. Уже два часа на морозе. Ветерок усиливается метров до пяти, чтоб его... (К сведению: зимой усиление ветра на метр в секунду – примерно -1º, по ощущениям).
Шурша шасси по мёрзлому битуму, садится «Тушка» главкома (видимо, позаимствовал для сухопутной комиссии). Тормозит в дальнем конце ВПП и торжественно рулит к нам. Процесс заруливания на стоянку, выключения и выгрузки драгоценного груза занимает ещё пятнадцать минут. Делегация – человек 10-12 (что гадко: чем больше людей, тем больше в разных службах накопают). Первым бодро выскакивает сухонький старичок в папахе. Суворов, не инакше. Следом не спеша спускается по трапу свита: загруженные чемоданами проверяющие. Загрузили чемоданы в уазик, построились. Продрогший оркестр выковыривает иней из мундштуков труб и смазывают их жиром. Скоро грянут.
- Всем перчатки снять! – шипение начальника штаба. Снимаем, прячем в карманы, у кого не помещаются – кидаем на снег у бетона: потом подберём, если не подберут другие.
- Становииись!! Ррравняйсь! Смирно!! – командир, приложив руку к шапке, чешет к комиссии строевым. Навстречу вприпрыжку, так, что папаха подлетает на маленькой седой голове – печатает шаг Какойто. Оркестр пытается грянуть – но из труб лишь сипит конфузное блеянье. Холодно.
-Тридцать второй гвардейский «Виленский» орденов Ленина и Кутузова III степени истребительный авиационный полк для проведения итоговой проверки построен! - докладывает комполка. – Здравствуйте, товарищи!
Поздоровкались, но что-то слабо… Языки примёрзли к гортаням.
Генерал нахмурился, недоумённо глянул на командира. И снова: – Здравствуйте, товарищи!
Ответили. Уже стройнее.
Какойто щурится, руку от виска не убирает: – Здравствуйте, товарищи!
- Здравия желаем, трищ гнрл-плквник! – стройным, но хриплым хором зябко отвечаем мы.
– Здравствуйте, товарищи! (Командир, наклонившись вбок, что-то шепчет генералу).
Мы опять, как дети на утреннике, стараемся ответить. Лучше, но ненамного.
- Это разве мороз? - Презрительно спрашивает генерал, (только что из тёплого салона). – Вот в войну – был мороз! Здравствуйте, товарищи!!
Хрипим из крайних сил. Видно, Какойтому надоедает.
- Плохо!.. Вольно! Командиры частей – ко мне.
После короткого совещания – вновь простуженные взвизги оркестра, только барабан и литавры звучат похоже. Внос знамени. Что-то оно полощется… Значит, ветер усилился метров до семи. Знамёнщики стали на место. В голову правого фланга. Гимн. Холодно. Руки задубели вообще: в карманы их сейчас не спрятать. Ног не чувствую уже, хотя мудро надел шерстные носки и ботинки у меня – утеплённые, с мехом Чебурашки внутри. Совещание… Построение к опросу… (Это – когда сообразно должностям и званиям строй марширует, рассредотачиваясь). Моё место – примерно в середине. Генерал бодрым птенчиком прыгает вдоль шеренг, спрашивая, нет ли у кого жалоб. (Жаловаться дураков обычно мало: комиссия улетит, а командиры останутся. Чтобы возлюбить жалобщика с утроенной силой).
Рядом со мной – начальник метеослужбы, а зовут его Андрей. Большой выдумщик и шутник. Выдумывает он, большей частью, прогнозы, а шутит ими – над нами. Недаром к метеошникам намертво прилепился девиз: «Синоптики – как сапёры: ошибаются один раз. Но каждый день!). (Кстати, с утра Андрюша лично мне наобещал метель. Я только скептически на него глянул).
Генерал подскакивает к нему. Видно, что и его мороз начинает доставать. Ботиночки у него не то, чтобы унты. Андрея озноб уже корёжит, морда лица сведена в неопределённую гримасу. Получив ответ, что жаловаться бессмысленно и бесполезно жалоб нет, и заподозрив какой-то подвох, генерал вдруг осведомляется: - Товарищ майор, а что это вы улыбаетесь?
– Очень рад вас видеть, товарищ генерал-лейтенант! - щёлкая примороженной челюстью, браво отвечает Андрюша.
Генерал неожиданно расплывается в отеческой улыбке, и хлопает ладошкой синоптика по плечу: - А вот это - зря! Зряяяя…

(Окончание: http://maitredesmots.livejournal.com/8897.html)